Онтологические прогулки

 

 

 

 

Введение: исследовать человека посредством ИИ

 

Публичная дискуссия об искусственном интеллекте обычно начинается с вопроса о способностях машины: что она уже умеет, что сможет делать завтра и в каких областях превзойдёт человека. Мы считаем, что для исследования данной проблематики продуктивнее с философской перспективы изменить направление вопроса: какое человеческое желание получает техническую форму ИИ? Соответственно, нам хотелось бы вернуть позицию размышления обратно в область антропологии. В диалоге Платона «Федр» Сократ исследует письмо: это средство припоминания может создать лишь видимость знания, если человек перестаёт упражнять собственную память и способность к критическому мышлению (Платон, «Федр», 274c–275b). Аналогично ИИ следует исследовать как антропологический симптом, подобно тому, как мы можем многое сказать о растениях судя по почве, из которой они выросли.

Исходная гипотеза статьи состоит в том, что современный ИИ возникает на пересечении двух процессов. Первый — длительная экзосоматизация: человек выносит телесные и когнитивные функции во внешние технические органы. Второй — исторически специфическое возвышение рациональных операций до меры всякого сущего. Машина оказывается продолжением разума, но не в универсальном смысле: она закрепляет те его функции, которые допускают формализацию, повторение, оптимизацию и масштабирование. Поэтому основной предмет статьи — не онтология машины, а исследование процесса превращения частицы человеческой витальности – разума – в претендента на суверенитет над всеми остальными проявлениями нашей телесности и сенсорики.

Для описания этого превращения вводятся шесть рабочих понятий. Рациоимпериализм означает культурное притязание рационализируемого быть мерой и иерархическим принципом сущего. Рационигилизм — движение разума к собственной демаскации: исследуя себя, он обнаруживает телесные, материальные, исторические и догматические условия своей возможности и тем самым разрушает миф о собственной безусловности. «Вытеснение когенса» — авторское обозначение передачи машинам затратных операций хранения, извлечения, сопоставления и вычисления; это термин для обозначения смещения когнитивной работы как биологической функции во внешнюю механическую область. Инерциальный интеллект — способность достигать предзаданных результатов без самостоятельной постановки вопросов или ценности цели. Идеогерметизм — замыкание интерпретации, при котором новое лишь ассимилируется готовой интеллектуальной схемой, а сама схема защищена от пересмотра. Наконец, онтологическая глупость — термин, обозначающий не «недостаток IQ», а конечность знания в контингентном мире. Онтологическая глупость указывает на то, что опыт не может быть исчерпан рациональными средствами; знания не являются реконструкцией опыта, а его «дистилляцией» в пользу операционализации.

Аргумент будет развёрнут в четыре этапа. Сначала реконструируется экзосоматический генезис ИИ и связь алгоритмизации с рациоимпериализмом. Затем онтологическая глупость выводится как положительное условие философской проблематизации. В третьей части «Русский Логос» предлагается как культурная фигура самодистанцирования, причём заранее исключается его превращение в учение о национальном превосходстве. Наконец, рассматривается эсхатологическая возможность разума, который, стремясь избавиться от риска ошибки, избавляется от самого мышления.

 

1. Экзосоматический генезис искусственного интеллекта

 

1.1.Техника как вынесенный орган и «вытеснение когенса»

 

Экзосоматическая перспектива снимает ложную альтернативу между «естественным человеком» и «искусственной машиной». В палеоантропологии Андре Леруа-Гурана освобождение руки, развитие орудия, жеста, речи и внешней памяти образуют взаимосвязанный процесс: человек становится собой, экстериоризируя функции (Leroi-Gourhan, 1993). Бернар Стиглер радикализирует этот тезис: всякая ноэтическая жизнь уже искусственна, поскольку опирается на технические носители памяти; цифровой ИИ продолжает экзосоматизацию ноэзиса и потому способен порождать не только искусственный ум, но и индустриальную искусственную глупость (Stiegler, 2018). Технология в этой традиции есть фармакон — одновременно средство и яд, а её эффект зависит от практик присвоения.

Тезис о распределённости когнитивного процесса подтверждается и современной философией сознания. В мысленном эксперименте Энди Кларка и Дэвида Чалмерса записная книжка Отто может выполнять функцию, функцию, сходную с биологической памятью (Clark, Chalmers, 1998). Психология когнитивной разгрузки описывает использование телесных действий и внешних средств для уменьшения внутренней вычислительной нагрузки (Risko, Gilbert, 2016); эксперимент «Google-эффекта» показал, что доступность внешнего поиска информации меняет то, что запоминается: точное содержание данных уступает месте знанию о том, где эти знания можно получить (Sparrow, Liu, Wegner, 2011) – мышление становится всё более похожим на гипертекст. Генеративный ИИ объединяет несколько форм «разгрузки»: он хранит культурные корреляции, извлекает их по запросу, сжимает, переформулирует и предлагает варианты решения.

Этот процесс мы и называет «вытеснением когенса». Слово «вытеснение» не означает, что из человека извлекается самостоятельная субстанция мышления. Передаются операции, меняются навыки и перераспределяется инициатива. Калькулятор не уничтожил математику, а письмо — память; однако оба изменили критерии компетентности. Поэтому критический вопрос звучит так: «какие способности атрофируются, какие освобождаются и кто сохраняет право определять цель ментальных операций?». Освобождённое от рутины внимание человека может перейти к творчеству, заботе и свободному суждению; оно же может быть поглощено новой рутиной потребления. Экзосоматизация сама по себе не предрешает исход.

У Ницше сознание — поздняя, ещё слабая функция организма, ошибочно принятая человеком за его вечное ядро; сохранение жизни в большей степени обеспечивается связью инстинктов (Ницше, 2001, § 11). Этот тезис позволяет понимать разум как голос в хоре витальности, а не как дирижёра, существующего до хора. Делёз и Гваттари различают молекулярные процессы желания и молярные организации, которые фиксируют текучие множественности в крупных идентичностях и институтах (Deleuze, Guattari, 1987). ИИ можно поэтому истолковать двояко: как экзосоматическое продолжение частичной рациональной функции и как молярный ответ множества утомлённых тел на сложность среды.

Термин «частичный объект», который нужен нам далее для аргументации, требует оговорки. В строгом психоаналитическом и шизоаналитическом словаре он имеет специальные значения; здесь им обозначается функциональный режим, который не исчерпывает человека, но способен представить себя целым. Рассудок классифицирует, рассчитывает и планирует; тело одновременно воспринимает, желает, страдает, привязывается, импровизирует и забывает. Диктатура какого-либо из этих частичных объектов начинается с метонимической ошибки: часть объявляет себя субъектом целого. Мерло-Понти противопоставляет такому взгляду первичность воплощённого восприятия и замечает, что наука манипулирует вещами, отказываясь «жить в них» (Merleau-Ponty, 1964).

Именно здесь усталость приобретает антропологический статус – избыток условий, критериев, равнозначных стимулов и необходимость долгосрочного планирования производят в человеке страстное желание найти «один ответ на все вопросы» или «знающего ответы, на кого можно было бы переложить свою заботу». Социальное ускорение ХХ и ХХI веков увеличило число действий и решений, требуемых от человека за единицу времени (Rosa, 2013). Человек обращается к ИИ не только из любопытства или воли к власти, но из желания перестать удерживать всю сложность мира внутри собственного внимания. Усталость здесь не является моральным пороком; требование всё знать и всё проверять само может быть формой насилия. Однако средство облегчения становится опасным, когда оно не только сокращает путь к ответу, но и незаметно упраздняет опыт формирования вопроса, искушая субъекта отказаться от своей субъектности.

 

1.2. Рациоимпериализм: генеалогия притязания на меру всех вещей

 

Рациоимпериализм нельзя представлять как непрерывную линию от одного виновного философа к современной нейросети. Оккам, мыслитель позднего Средневековья, его номинализм и онтологическая экономия принадлежат теологическому контексту и не тождественны картезианскому рационализму (Оккам, 2002), тем не менее в ретроспективной генеалогии они демонстрируют технику сокращения онтологических обязательств: не следует умножать типы сущностей без необходимости – эта максима утверждает прагматический подход к рациональности главенствующим методом обращения с истинностью суждения. У Декарта методическое сомнение, ясность и отчётливость идей, а также математическое описание природы превращают метод в средство универсального порядка (Декарт, 1989). Разум здесь не просто одна способность: он судья легитимного существования объекта для знания, а самый короткий вариант суждение предлагается как наиболее верный.

Дальнейшая история формализации усиливает эту тенденцию, хотя и содержит внутреннюю критику. Фреге создаёт понятийное письмо для явного выражения структуры вывода (Frege, 1879); Рассел и Уайтхед развивают логистический проект основания математики (Whitehead, Russell, 1910–1913). Ранний Витгенштейн связывает форму осмысленного предложения с логической формой факта, проводя границу того, что может быть сказано (Витгенштейн, 2005a). Но поздний Витгенштейн критикует саму мечту о единой сущности языка: значение укоренено в множестве языковых игр и форм жизни (Витгенштейн, 2005b). Поэтому аналитическая философия не является простым завершением рациоимпериализма; она одновременно совершенствует рациональный анализ и обнаруживает пределы идеального языка.

Как авторское понятие, рациоимпериализм обозначает не рациональность, а её политико-онтологическую гипертрофию. Он действует, когда измеримость превращается в критерий реальности, предсказуемость и краткость — в критерий ценности, а сравнительная интеллектуальная эффективность — в шкалу человеческого достоинства. История научного расизма и евгеники показывает, что реификация «интеллекта» как одной наследуемой величины позволяла ранжировать группы и натурализовать социальное неравенство (Gould, 1996). Однако, конечно, между Декартом и расизмом нет логической причинности: опасность возникает при институциональном соединении измерения, биологического эссенциализма и власти.

 

1.2. Демаскировка разума: от предела количества к различию

 

Критики универсализированной рациональности образуют несводимые друг к другу стратегии, кульминировавшие в том, что мы могли бы назвать «мышление в режиме постмодерна». Рене Генон, один из критиков западноевропейского курса на рациоимпериализм, в своей книге «Метафизических принципах исчисления бесконечно малых» не отвергая математический анализ различает метафизически Бесконечное и количественно неопределённое, утверждая, что процедура не должна присваивать себе статус последнего слова о бытии (Guénon, 2003). Теоремы Гёделя показывают, что достаточно выразительные непротиворечивые формальные системы не могут одновременно быть полными, то есть доказывать собственную непротиворечивость стандартными внутренними средствами (Gödel, 1931). Из этого не следует «несостоятельность логики» или право на мистическую произвольность: неполнота всегда относительна, обусловлена конкретной формальной системой. Но исчезает образ формализации, способной окончательно замкнуть всё истинное в одном исчислении.

Жак Деррида называет логоцентризмом метафизическую привилегию присутствия, единого истока и голоса, будто смысл может быть окончательно дан самому себе без следа различия (Derrida, 1997). Принадлежащий ему метод деконструкции обнаруживает зависимости и исключения, на которых держатся иерархии. Жиль Делёз, в свою очередь, критикует «догматический образ мышления» — предположение, что мысль естественно стремится к истине, а ошибка является лишь внешней помехой. Мысль начинается с встречи, насилия проблемы, разрыва привычного узнавания; глупость (bêtise) у Делёза относительна, поскольку касается способа, которым мысль остаётся пленницей банальности и готового образа или эталона (Deleuze, 1994).

Эту серию самоограничений, обнаруживаемых в рациональном поле, можно назвать рационигилизмом. Разум, пытаясь схватить себя, обнаруживает, что не является causa sui. У Ницше сознание зависит от до-сознательных сил; у психоанализа — от желания и вытеснения; в социологии знания зависят от институтов; в поле нейронаук — от телесной регуляции; у Гёделя формальная доказуемость оказывается системно ограниченной. Рационигилизм не равен прославлению иррационального, это нигилистический момент внутри разума: разрушается его горделивый автопортрет. После этой демаскировки возможны два пути — (1) сократическая «скромная рациональность», открытая пересмотру, или рациональность, которая отказывается от вопроса о смысле и сохраняет только операционализацию.

 

1.4. Механицизм после смысла и инерциальный интеллект

 

Второй путь характерен для части когнитивных наук. Радикальный бихевиоризм Скиннера объясняет поведение через историю подкрепления и отбор последствиями, не вводя внутреннего суверенного субъекта как причины действия (Skinner, 1981). Predictive processing описывает восприятие и действие через иерархические предсказания и коррекцию ошибок; при этом сама исследовательская программа неоднородна, а её сильные и слабые версии нельзя смешивать (Corlett et al., 2020). Active inference моделирует действие как минимизацию ожидаемой свободной энергии при наличии генеративной модели и априорных предпочтений (Friston et al., 2016; Pezzulo et al., 2024).

Называть эти модели «лишенными цели» было бы ошибкой – в active inference присутствуют предпочтительные состояния; в бихевиоризме последствия направляют отбор поведения. Исчезает не цель, а трансцендентный законодатель цели: направленность реконструируется как имманентная динамика системы. Это позволяет обойти постструктуралистскую критику субъекта без возвращения к картезианскому ego через описание порядка рассуждения без обращения к центральному автору. Вопрос о смысле не решён — он методически вынесен за скобки.

Инерциальный интеллект — философская интерпретация этого сдвига. Он обозначает способность продолжать движение по заданному градиенту: предсказывать, минимизировать ошибку, максимизировать награду, достигать установленного конечного состояния. Современная языковая модель на базе нейросетевых алгоритмов технически «генеративна», поскольку производит новые последовательности; в нормативном смысле она инерциальна, поскольку не обосновывает, почему заданная пользователем или разработчиком цель достойна преследования. Субъектность здесь не нужна для эффективности, но остаётся необходимой для ответственности.

Так становится виден антропологический генезис ИИ. Уставший человек не просто создаёт ещё один инструмент; коллективность усталых тел учреждает инфраструктуру, которая обещает превратить неопределённость в поток готовых решений – «McDonald’s и Coca Cola» вместо мыслей, полуфабрикаты и быстрые решения вместо вдумчивого анализа. Молекулярная способность расчёта получает молярную форму платформы. Хоть формально это движение к упрощению не носит никаких порочных качеств, однако проблемы начинаются тогда, когда внешний орган объявляется внешним властелином, а облегчение — освобождением от необходимости задаваться вопросами.

 

2. Онтологический статус глупости и роль философа в век ИИ

 

2.1. Сократическая скромность и конечность знания

 

В «Апологии» Сократ утверждает строго: не зная, он и не думает, что знает; человеческая мудрость «немногого стоит или ничего» перед божественной (Платон, «Апология», 21d–23b). Его капитуляция не есть отказ от ума. Напротив, разум становится разумным в акте самоограничения. Сократ не превращает незнание в объект уверенного или конечного ригидного знания; он практикует проверку притязаний, в которой ответ возвращается к условиям собственной возможности.

Онтологическая, или экзистенциальная, глупость обозначает двойное принуждение конечного существа. Человек вынужден действовать на основании неполного знания и потому рискует ошибиться. Но он совершает более глубокую глупость, если объявляет наличное знание достаточным для всех будущих случаев. Глупость здесь — не эмпирический дефект и не романтизация невежества, а разрыв между необходимостью решения и невозможностью тотального обзора. Контингентность мира означает, что новое способно изменить не только ответ, но и пространство вопросов. Поэтому онтологическая глупость для человека требует от него смелость – готовность двигаться сквозь туман непрогнозируемых событий, принимать однозначные решения в неоднозначных условиях, судить о вещах, которые никто ещё не видел.

Средневековая «Docta ignorantia» Николая Кузанского придаёт этой скромности положительный оттенок смысла: конечный ум приближается к бесконечному, осознавая несоизмеримость точного знания с его предметом (Кузанский, 1979). Неоплатонические «намеки» Плотина здесь также концептуально уместны. Единое у него выше Ума, а единение с ним превосходит различие познающего и познаваемого (Плотин, 1995). Столкновение со сверхразумным Единым, с его точки зрения, обнажает иррациональные основания рассудка. Плотин даёт аргумент против отождествления высшего с дискурсивным рассудком, с дискретным познанием – он делает акцент на том, что за пределами разума находится то, что преодолевает противоположности, установленные рациональным умом.

 

2.2. Идеогерметизм и философ как проблематизирующий субъект

 

Жан Пиаже, швейцарский психолог, различает ассимиляцию — включение опыта в существующие схемы — и аккомодацию — изменение схем под сопротивлением опыта; их динамическое равновесие образует развитие (Piaget, 1985). Идеогерметизм возникает из монополии функции ассимиляции: сформировавшаяся модель мира поглощает каждый факт и запрещает аккомодацию, то есть пересмотр самой модели перед лицом несовместимых фактов. Она может быть внутренне сложной и логически изощрённой, но именно поэтому невосприимчивой к опровержению. В описании Ханны Арендт тоталитарная идеология выводит реальность из «логики идеи» и заменяет опыт последовательным развёртыванием предпосылки (Arendt, 1973). Отметим, что не всякая система тоталитарна; идеогерметизм начинается там, где система заранее знает функцию любого возражения.

В лакановской теории четырёх дискурсов дискурс истерика обращает к Господину вопрос о том, чем обоснована его власть, и тем самым вынуждает производство нового знания (Lacan, 2007). «Философ как истерический или истеризирующий субъект» – это модель позиции: философ не позволяет ответу, установленному дискурсом, совпасть с собственной авторитетностью. Современные интерпретации четырёх дискурсов подчёркивают продуктивный характер такого вопрошания (Zwart, 2022). У Фуко проблематизация также означает работу, посредством которой нечто становится предметом истинного и ложного, а не применение готовой теории к пассивному материалу (Foucault, 1984).

ИИ усиливает социальный соблазн идеогерметизма, потому что способен немедленно продолжить почти любую предпосылку связным текстом – дать подтверждение совершенно алеаторным, ничем не подкрепленным позициям. Он не обязательно навязывает идеологии; опаснее его готовность обслуживать сложившуюся ментальную форму – ассимиляция вместо аккомодации.

Пользователь получает не только сведения, но и риторическую симуляцию того, что вопрос уже правильно поставлен – и это нередко бывает фатальным. Поэтому философская компетентность в век ИИ состоит не в соревновании по скорости ответа, а в обнаружении рамки: что считается объектом, чья перспектива исключена, какая цель принята без доказательства и какое событие вынудило бы изменить схему.

Главный вопрос философа к ИИ — «в чём твоя самая большая глупость?» — следует сделать методологическим инструментом обращения с ИИ-контентом. Он распадается как минимум на четыре: какие данные отсутствуют; какую классификацию ответ принимает за естественную; чьи предпочтения встроены в критерий ответа; кто несёт ответственность за ошибки. ИИ не обязан обладать самосознанием, чтобы ответы на эти вопросы были полезны: их адресатом являются также разработчик, социальные институты и сам пользователь. Так философия возвращает алгоритму контекст, который тот функционально сокращает.

 

2.3. Священная глупость: антииерархическая функция

 

Религиозная традиция знает глупость не только как порок. В Первом послании к Коринфянам апостол Павел противопоставляет «немудрое Божие» самоуверенной человеческой мудрости и называет апостолов «безумными Христа ради» (1 Кор. 1:25–29; 4:10). Парадокс не отменяет различения истинного и ложного; он оспаривает право социальной и интеллектуальной силы считать себя знаком истины. Священная глупость размыкает иерархическое отношение между знающим и незнающим, достойным и недостойным.

В византийской и русской традиции юродивый сознательно принимает маску безумия, нарушает нормы, получая возможность обличать власть; вместе с тем историческая практика юродства всегда была двусмысленной, поскольку подлинный аскетизм трудно отличить от симуляции и манипуляции (Ivanov, 2006). Следовательно, «священная глупость» не даёт индульгенции любому антирациональному жесту. Её философское ядро — право слабого и непризнанного голоса нарушить герметическую согласованность порядка. Роль юродивого в том, чтобы время от времени запустить процесс аккомодации через вопрошание к ригидному дискурсу.

 

2.4. Заброшенность: глупость как экзистенциал

 

У Хайдеггера Dasein — сущее, для которого в его бытии стоит вопрос о самом этом бытии; заброшенность обозначает фактичность уже-нахождения в мире, языке, истории и отношениях, которые не были выбраны из суверенного начала (Хайдеггер, 1997, §§ 9, 29, 38). В рамках нашей концептуальной работы, мы будем указывать на то, что экзистенциал заброшенности, «глупость», Хайдеггер не вводит, но мы можем его имплицитно «выудить» из контекста. Связь состоит в отсутствии абсолютной исходной позиции. Человек всегда начинает понимать из уже сложившегося мира и не способен полностью сделать условия понимания собственным объектом.

Онтологическая глупость тогда есть эпистемическое выражение заброшенности. Ум не просто имеет границу; граница входит в каждое его действие как слепое пятно. Именно поэтому философия нужна не после сбоя дискурса (как будто оно призвано «вернуть целостность распавшемуся нарративу»), а до него: она институционализирует сомнение и удерживает возможность аккомодации. Философ охраняет не невежество, а право реальности опровергнуть её описание. Фраза «Если факты противоречат моей теории, тем хуже для фактов» (нем. «Desto schlimmer für die Tatsachen») традиционно и повсеместно приписываемая немецкому философу Георгу Вильгельму Фридриху Гегелю, есть прекрасная иллюстрация того, против чего философия должна бороться.
Философия начинается с допущения двух вещей: (1) неполноценности нынешней картины мира (2) и того, что «блаженнее» искать новое, нежели отстаивать уже сложившийся порядок.

 

3. Русский логос и критическая дистанция

 

3.1. Русский логос как гипотеза

 

Понятие «Русского Логоса» легко можно превратить в идеогерметизм: национальному коллективу приписывают вечную сущность, а любой контрпример объявляют недостаточно русским. Поэтому мы опираемся не на какой-то биологической, этнической или исключительной способности, а на идеальном типе культурной рефлексии. Его признак — нетождественность себе: русский логос существует как спор о том, что считать русским, и сохраняется лишь постольку, поскольку включает критику собственного пути. Если эта конструкция становится основанием превосходства, она опровергает саму себя, становится ригидной и коллапсирует. Возможно, русский
человек – это тот, кто допускает возможность разных русских, непонятных русских, и, наверное, даже принципиальную окончательной выразимости русскости.

У Чаадаева положение России «ни на Западе, ни на Востоке» первоначально является обвинением в исторической изоляции и отсутствии усвоенной традиции, а не праздничной формулой избранности (Чаадаев, 1991). Однако диагноз допускает продуктивное обращение: неготовая идентичность может стать обязанностью сравнивать, переводить и отвечать, не совпадая окончательно ни с одним готовым образом. Другими словами, Русский Логос ищет тождественный себе образ на Западе или Востоке и не находит, поскольку его преимущество в том, чтобы не совпадать ни с одним из полюсов. Такое обращение не отменяет чаадаевской критики; оно превращает нехватку основания в задачу самоформирования.

К этой линии примыкает юродство: глупость по отношению к собственному социальному образу позволяет высказать то, что не помещается в официальные дискурсивные практики. Но и здесь требуется самокритика. Юродство может быть практикой истины, театром морального превосходства или инструментом манипуляции. Следовательно, «глупый по отношению к себе» логос должен подвергать сомнению не только чужие доктрины, но и то тайное удовольствие, которое получает от собственной оппозиционности.

 

3.2. «Ноомахия»: плюриверсальность и риск новой герметики

 

Проект Александра Дугина «Ноомахия» ценен для нашей аргументации как масштабная попытка описать множественность цивилизационных логосов и деконструировать универсализм Западного Модерна. Три логоса — Аполлона, Диониса и Кибелы — используются как сравнительная матрица. Цикл работ стремится к плюриверсальной истории идей (Дугин, 2014). Русский язык в «Ноомахии» становится срединным путем или языком-мостиком для перевода различных способов аутентичного бытия – например, американцем, немцем, англичанином или представителем иной культуры. Эвристическая сила проекта — в децентрации единственной нормативной рациональности.

Однако «Ноомахия» демонстрирует и предел всякой тотальной компаративистики. Триада рискует заранее распределить культурные различия по авторским ячейкам, а критика западного универсализма — стать универсализмом собственного метаязыка. Метод сохраняет философскую ценность только при готовности к аккомодации: исследуемые традиции должны иметь возможность опровергнуть категоризацию. Иначе плюриверсальность «Ноомахии» превращается в каталог, которым управляет единственный центр. Русский логос оказывается сильным не тогда, когда «знает всех по имени», а когда допускает, что «переведённый Другой» изменит язык перевода в свою пользу.

 

3.3. Сергей Юрьевич Беляков: критицизм как бытовая форма

 

Комический персонаж Сергея Юрьевича Белякова из телепередачи «Наша Russia» используется нами здесь как популярная аллегория критического русского логоса. Он разговаривает с телевизором, перебивает официальную речь, разоблачает претензию экрана на «односторонний диалог» и иестеризирует Господский дискурс. Он вмешивается в социальный спектакль и разоблачает его. В терминах Ги Дебора спектакль — общественное отношение, опосредованное образами (Debord, 1994). В лакановской перспективе телевизионный голос занимает место «большого Другого» — символического адресата, которому приписывается инстанция конечного знание. Беляков отказывает этому голосу в безусловном доверии и добавляет реплики там, где медиум предлагает только приём. Таким образом он также выступает и как актор деконструкции, указывая на слабые места нарратива.

Но персонаж амбивалентен: он спорит с телевизором, не выключая его. Его критика может быть сопротивлением, а может — ритуалом, позволяющим продолжать потребление спектакля с ощущением неподкупности. В этом смысле Беляков — «нерождённый философ»: философом он стал бы в момент, когда насмешливость обратилась бы на собственные предпосылки, а возражение дополнилось бы проверкой фактов и готовностью изменить мнение. Таким образом данный персонаж выступает критиком дискурса, но не критиком собственного наслаждения от бунта против системы. Критицизм может функционировать как способ аутентичного бытия тогда, когда готов рисковать собственной идентичностью. Этим он отличается от автоматического отрицания ради наслаждения противопоставлением или бунтом. В лакановской топике данный способ можно было бы назвать «трансгрессией символического порядка и закона Отца ради получения jouissance».

 

3.4. Русский логос перед потоком машинной речи

 

Генеративный ИИ производит дискурс, но не гарантирует позицию, которая отвечала бы за его истинность. Связность, стиль и уверенная подача создают эффект уже объективированного знания. Без критической дистанции пользователь оказывается не столько обманут отдельным ложным фактом, сколько помещён внутрь рамки, которую не успел заметить – там его позиция воспринимается как «готовая правильная предпосылка». Машинный поток становится аналогом телевизионного монолога, только интерактивного и персонализированного.

Критический Русский Логос может быть полезен как общедоступный метод обращения к себе и дискурсу, а не как «национально запатентованный протокол». Он включает паузу перед согласием; реконструкцию предпосылок; встречный вопрос; сопоставление нескольких культурных и дисциплинарных словарей; проверку источника; обращение критики на самого критика. Его формула — не « Мы – Русские, нам нельзя навязать ответ», а «Мы – Русские, обязаны показать, при каких условиях приняли бы ответ и что могло бы нас переубедить». Такая дистанция не разрушает рациональность; она не позволяет рациональной процедуре совпасть с властью её результата.

Эта часть аргумента имеет решающее ограничение. Российская культура, как и любая другая, не имеет врождённого иммунитета к пропаганде, догматизму или очарованию техникой. Объявить её по природе неподкупной — значит построить идеогерметическую национальную мифологию. «Русский Логос» сохраняет смысл только как практическая обязанность быть не всегда нетождественным собственному мифу.

 

4. Искусственный интеллект и эсхатология разума

 

4.1. Последний человек и рационигилизм

 

Эсхатология разума для нас означает не предсказание конца человечества на манер Освальда Шпенглера, а анализ предельной тенденции рационализации. У Ницше «последний человек» уменьшает допустимый мир до безопасности и комфорта: он уже не спрашивает о любви, творении и звездах, потому что «изобрёл счастье» (Ницше, 2007, «Предисловие Заратустры», § 5). Отдых и облегчение сами по себе не порочны, однако «последний человек» останавливается на них словно перед горизонтом своей экзистенции. Последним человека делает усталость от героического пути, превращение избавления от риска в высшую цель, после которой всякая необходимость в восхождении кажется технической неисправностью человека, требующей трасгуманистических или постгуманитических решений.

Мир действительно усложняется быстрее, чем отдельное тело способно его освоить. Отказ от инструментов поэтому был бы не героизмом, а привилегией или беспомощностью. Вопрос состоит в судьбе освобождённого усилия. Если ИИ берёт на себя поиск и первичную обработку, чтобы человек мог судить, создавать и заботиться, экзосоматизация расширяет ноэтическую жизнь. Если он заменяет не только операцию, но и столкновение с неопределённостью, возникает рационигилистический парадокс: разум достигает максимальной внешней мощности ценой внутренней ненужности.

«ИИ делает кретинизм более доступным для каждого из нас» — намеренно резкая формула для этого парадокса. Она не описывает пользователей как людей с низкими способностями. Речь идёт о снижении цены симуляции знания: связный доклад, структура изложения, библиография или политическая позиция могут быть получены без прохождения пути, на котором субъект встречает сопротивление предмета. Более того, текст, лишенный персонального смысла, вложенного или хотя бы понимаемого автором – это сближение с клиническим диагнозом под названием «афазия Вернике», когда человек производит грамматически и риторически корректные предложения, лишенные смысла. Вытеснение когенса становится опасным, когда социум вознаграждает за предъявление нормативно одобряемого, шаблонного результата, а не за способность объяснить его основания и пределы. ИИ к нынешнему моменту научился удивительно хорошо мимикрировать под любой институциональный текст – от политической доктрины до религиозного догмата. Без философской позиции инерциальный интеллект машины формирует инерциального человека — наивного оператора желаемых исходов.

 

4.2. «Оружие массового поражения» как метафора массовой дезориентации

 

Называть ИИ оружием массового поражения можно лишь метафорически, и, тем не менее, мы видим продуктивное зерно в обращении к ИИ в данном алармистском ключе. Хотя точнее было бы говорить об оружии массового убеждения или дезориентации: генеративные системы резко снижают стоимость производства, вариативности, перевода и персонализации сообщений. Их типичный эпистемический риск — «галлюцинация», то есть правдоподобное продолжение структурированного текста, не обеспеченное фактами и источниками. Но отдельная ошибка становится общественной угрозой только в соединении с автоматическим доверием общества — склонностью следовать подсказкам системы и ослаблять собственную проверку. Обзоры взаимодействия «человек – машина» связывают ошибочное использование автоматизации с высокой нагрузкой, непрозрачностью и опрометчивым доверием (Parasuraman, Manzey, 2010); в экспериментах с клиническими подсказками даже неверные советы ИИ смогли сдвигать решения специалистов (Gaube et al., 2021).

Государственные и связанные с государствами акторы уже применяют генеративный ИИ для различных операций. В 2024 г. OpenAI сообщила о блокировке аккаунтов, связанных с иранской операцией STORM-2035, которые генерировали материалы о выборах в США; компания не обнаружила признаков значимого охвата аудитории (OpenAI, 2024). Microsoft в обзоре за 2024 г. описала растущее использование ИИ Россией, Китаем и Ираном в целях влияния на общественное мнение; при этом широко упоминавшийся ИИ-мультфильм о конфликте США был отнесён к китайской операции, а иранский пример — к синтетическому видео пуска ракет (Microsoft, 2024). Эта поправка сама иллюстрирует наш тезис: яркая, убедительная, вторящая нашим ожиданиям информация легко проходит нашу не философскую проверку и начинает жить как готовый нарратив внутри общественного дискурса.

Масштаб риска определяется не только убедительностью отдельного сообщения. Даже посредственный контент способен заполнять каналы, поддерживать множество несовместимых версий, имитировать общественное согласие и повышать цену прилагаемых усилий для определения правды. Интерактивная система добавляет эффект эпистемического газлайтинга: пользователь может оказаться в персонализированной цепочке ответов, где каждое следующее сообщение подтверждает рамку предыдущего. Термин «газлайтинг» здесь также метафоричен: у модели нет обязательного намерения манипулировать, но у оператора кампании оно может быть. Ключевой объект защиты — не только истинность единичного факта, но способность общества сохранять общие процедуры верификации.

 

4.3. Будущее критического логоса

 

Признание онтологического статуса глупости — это фиксация пределов человеческого разума, а не «культ ошибки». На практике этот подход требует маркировать синтетический контент, давать прямые ссылки на первоисточники, четко обозначать зоны неопределенности и проводить независимый аудит. Также необходимы право на возражение и механизмы оценки не просто готового ответа, но и самого пути его верификации. В управлении знаниями сегодня важен принцип: чем проще сгенерировать или составить утверждение, тем выше ответственность за его проверку.

Русский логос может внести в этот режим культурную привычку спора, самоиронии и недоверия к финальной формуле — при условии, что спор остаётся диалогом, а не автоматическим отрицанием. Его задача перед лицом угрозы ИИ состоит не в защите особой национальной иррациональности, а в сохранении уважительной дистанции между словом и властью слова. Он должен задавать машине, институту и себе один и тот же вопрос: какое незнание этот ответ скрывает?

 

Заключение

 

Искусственный интеллект вырастает не из одного «инстинкта разума». Его почва состоит из рациоимпериалистического стремления сделать мир исчислимым, из древней технической способности выносить функции за пределы тела, из экономической потребности масштабировать решения и из экзистенциальной усталости существ, которым приходится жить в среде возрастающей сложности. Поэтому осуждение ИИ не спасёт от усталости, а отказ от упрощения невозможен. Философская проблема заключается в различении полезного сокращения и герметического обеднения.

Рациоимпериализм превращает частичный объект — расчётно-организующую функцию — в меру целого. Рационигилизм разоблачает «подвешенность» основания этой функции, но может завершиться либо скромной рациональностью, либо инерциальным интеллектом без вопроса о цели. Идеогерметизм соединяет второй вариант с готовой интерпретацией: всё новое становится материалом подтверждения. Противовесом является онтологическая глупость — знание о том, что ни один ответ конечного существа не обобщит или исчерпает контингентность мира.

Отсюда определяется роль философа. Он не обязан давать более быстрые ответы, чем машина; он должен возвращать ответу его проблематичность, обнаруживать встроенную цель, отсутствующий голос и условие пересмотра. «Русский Логос» способен стать одной из фигур такой работы, если пойдет по первому сократической рациональной скромности. Его нетождественность себе, диалогическая натура и самоирония очень практичны. Однако, стоит ему объявить собственную критичность национальной сущностью — и он немедленно попадёт в ту герметику, от которой обещал защищать.

ИИ — не итог разума. Это зеркало, в котором разум видит соблазн собственного конца: возможность больше не мыслить, потому что результат мышления всегда «сподручен». Но то же зеркало позволяет обратить внимание на то, что не сводится к готовым формализованным результатам: для постановки цели, ответственности, встречи с неопределенностью, веры через эксперимент, надежды даже когда оснований и творческого риска, когда альтернативны равнозначны. Будущее разума зависит не от того, сохраним ли мы монополию на ответы, а от того, сохраним ли право и способность спросить: «в чём глупость этого ответа — и моя собственная?»

 

Аннотация на английском языке

 

Abstract. The article develops a critical anthropology of artificial intelligence. AI is approached not as an autonomous subject but as an exosomatic extension of human practices of memory, calculation, prediction, and choice. The concepts of ratio-imperialism, ratio-nihilism, displacement of the cogens, inertial intelligence, and ideo-hermetic closure are introduced. Contemporary algorithmization is shown both to inherit reason’s claim to measure all beings and to expose reason’s non-sovereign, embodied, behavioral, and probabilistic foundations. Its alternative is not irrationalism but ontological stupidity: acknowledgment that knowledge cannot be totalized by a finite and historically thrown being. Philosophy is consequently defined as the problematization of the premises, goals, and exclusions of algorithmic answers. The “Russian logos” is reconstructed not as an ethnic essence but as a self-critical, dialogical, and self-nonidentical cultural strategy. Finally, AI is interpreted as a pharmakon: it may release attention, yet without critical distance it turns access to knowledge into a simulation of knowledge and scales the production of plausible error.

 

Keywords: artificial intelligence; ontology of stupidity; ratio-imperialism; ratio-nihilism; exosomatization; inertial intelligence; ideo-hermetic closure; Russian logos; problematization.

 

Перевод аннотации на русский язык

 

В статье предлагается критическая антропология искусственного интеллекта. ИИ рассматривается как экзосоматическое продолжение человеческих качеств. Вводятся понятия рациоимпериализма, рационигилизма, «вытеснения когенса», инерциального интеллекта и идеогерметизма. Демонстрируется, что современная алгоритмизация наследует притязанию разума быть мерой сущего, но одновременно демаскирует его обусловленность — телесные, поведенческие и прогностические основания. Этому режиму противопоставляется не иррационализм, а онтологическая глупость: признание принципиальной нетотализируемости знания конечным и исторически заброшенным существом. Роль философа определяется как проблематизация предпосылок, целей и исключений алгоритмического ответа. «Русский логос» реконструируется как не этническая сущность, а самокритическая, диалогическая и нетождественная себе стратегия культурного мышления. На материале Чаадаева, Бахтина, традиции юродства, проекта «Ноомахия» и поп-культурных образов показаны как эвристический потенциал, так и пределы этой стратегии. В заключение ИИ трактуется как «фармакон»: он способен освобождать внимание, но при отказе от критической дистанции превращает доступ к знанию в его симуляцию и масштабирует производство правдоподобного заблуждения.

Ключевые слова: искусственный интеллект; онтология глупости; рациоимпериализм; рационигилизм; экзосоматизация; инерциальный интеллект; идеогерметизм; русский логос; проблематизация

 

Список литературы

 

1. Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New ed. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973.

2. Bakhtin M. M. Problems of Dostoevsky’s Poetics / ed. and trans. C. Emerson. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1984. [Рус. изд.: Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Русские словари; Языки славянской культуры, 2002.]

3. Clark A., Chalmers D. The Extended Mind // Analysis. 1998. Vol. 58, no. 1. P. 7–19. DOI: 10.1093/analys/58.1.7.

4. Corlett P. R. et al. What We Think About When We Think About Predictive Processing // Journal of Abnormal Psychology. 2020. Vol. 129, no. 6. P. 529–533. DOI: 10.1037/abn0000554.

5. Debord G. The Society of the Spectacle / trans. D. Nicholson-Smith. New York: Zone Books, 1994.

6. Deleuze G. Difference and Repetition / trans. P. Patton. New York: Columbia University Press, 1994.

7. Deleuze G., Guattari F. A Thousand Plateaus: Capitalism and Schizophrenia / trans. B. Massumi. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1987.

8. Derrida J. Of Grammatology / trans. G. C. Spivak. Corrected ed. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1997.

9. Foucault M. Polemics, Politics and Problematizations: An Interview // The Foucault Reader / ed. P. Rabinow. New York: Pantheon Books, 1984. P. 381–390.

10. Frege G. Begriffsschrift, eine der arithmetischen nachgebildete Formelsprache des reinen Denkens. Halle: Louis Nebert, 1879.

11. Friston K. et al. Active Inference and Learning // Neuroscience & Biobehavioral Reviews. 2016. Vol. 68. P. 862–879. DOI: 10.1016/j.neubiorev.2016.06.022.

12. Gaube S. et al. Do as AI Say: Susceptibility in Deployment of Clinical Decision-Aids // npj Digital Medicine. 2021. Vol. 4. Art. 31. DOI: 10.1038/s41746-021-00385-9.

13. Gödel K. Über formal unentscheidbare Sätze der Principia Mathematica und verwandter Systeme I // Monatshefte für Mathematik und Physik. 1931. Bd. 38. S. 173–198. DOI: 10.1007/BF01700692.

14. Gould S. J. The Mismeasure of Man. Rev. and expanded ed. New York: W. W. Norton, 1996.

15. Guénon R. The Metaphysical Principles of the Infinitesimal Calculus / trans. H. D. Fohr. Hillsdale, NY: Sophia Perennis, 2003.

16. Ivanov S. A. Holy Fools in Byzantium and Beyond / trans. S. Franklin. Oxford: Oxford University Press, 2006.

17. Lacan J. The Other Side of Psychoanalysis: The Seminar of Jacques Lacan, Book XVII / trans. R. Grigg. New York: W. W. Norton, 2007.

18. Leroi-Gourhan A. Gesture and Speech / trans. A. B. Berger. Cambridge, MA: MIT Press, 1993.

19. Merleau-Ponty M. Eye and Mind / trans. C. Dallery // The Primacy of Perception / ed. J. M. Edie. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1964. P. 159–190.

20. Microsoft. Microsoft Digital Defense Report 2024. URL: https://www.microsoft.com/en-us/security/security-insider/threat-landsca... (дата обращения: 30.08.2026).

21. National Human Genome Research Institute (NHGRI). Eugenics and Scientific Racism. 2022. URL: https://www.genome.gov/about-genomics/fact-sheets/Eugenics-and-Scientifi... (дата обращения: 30.08.2026).

22. Nietzsche F. The Gay Science / ed. B. Williams; trans. J. Nauckhoff. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

23. Nietzsche F. Thus Spoke Zarathustra / ed. A. Del Caro, R. B. Pippin; trans. A. Del Caro. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. [Рус. изд.: Ницше Ф. Так говорил Заратустра. М.: Культурная революция, 2007.]

24. Ockham W. of. Ockham’s Theory of Propositions: Part II of the Summa Logicae / trans. A. J. Freddoso, H. Schuurman. South Bend, IN: St. Augustine’s Press, 1998. [Рус. пер.: Оккам У. Избранное. М.: Едиториал УРСС, 2002.]

25. OpenAI. Disrupting a Covert Iranian Influence Operation. 16.08.2024. URL: https://openai.com/index/disrupting-a-covert-iranian-influence-operation/ (дата обращения: 30.08.2026).

26. Parasuraman R., Manzey D. H. Complacency and Bias in Human Use of Automation: An Attentional Integration // Human Factors. 2010. Vol. 52, no. 3. P. 381–410. DOI: 10.1177/0018720810376055.

27. Pezzulo G., Parr T., Friston K. Active Inference as a Theory of Sentient Behavior // Biological Psychology. 2024. Vol. 186. Art. 108741. DOI: 10.1016/j.biopsycho.2023.108741.

28. Piaget J. The Equilibration of Cognitive Structures: The Central Problem of Intellectual Development / trans. T. Brown, K. J. Thampy. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

29. Plato. Apology // Complete Works / ed. J. M. Cooper. Indianapolis: Hackett, 1997. P. 17–36.

30. Plato. Phaedrus // Complete Works / ed. J. M. Cooper. Indianapolis: Hackett, 1997. P. 506–556.

31. Plotinus. The Enneads / trans. S. MacKenna; abridged ed. J. Dillon. London: Penguin, 1991. [Рус. изд.: Плотин. Эннеады. Киев: УЦИММ-Пресс, 1995.]

32. René Descartes. Discourse on Method and Meditations on First Philosophy / trans. D. A. Cress. Indianapolis: Hackett, 1980. [Рус. изд.: Декарт Р. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989.]

33. Risko E. F., Gilbert S. J. Cognitive Offloading // Trends in Cognitive Sciences. 2016. Vol. 20, no. 9. P. 676–688. DOI: 10.1016/j.tics.2016.07.002.

34. Rosa H. Social Acceleration: A New Theory of Modernity / trans. J. Trejo-Mathys. New York: Columbia University Press, 2013.

35. Skinner B. F. Selection by Consequences // Science. 1981. Vol. 213, no. 4507. P. 501–504. DOI: 10.1126/science.7244649.

36. Sparrow B., Liu J., Wegner D. M. Google Effects on Memory: Cognitive Consequences of Having Information at Our Fingertips // Science. 2011. Vol. 333, no. 6043. P. 776–778. DOI: 10.1126/science.1207745.

37. Stiegler B. Artificial Stupidity and Artificial Intelligence in the Anthropocene. Lecture, Institute of Ereignis, Shanghai, 23.11.2018. URL: https://iiraorg.com/2023/10/18/artificial-stupidity-and-artificial-intel... (дата обращения: 30.08.2026).

38. Whitehead A. N., Russell B. Principia Mathematica: 3 vols. Cambridge: Cambridge University Press, 1910–1913.

39. Wittgenstein L. Tractatus Logico-Philosophicus / trans. D. F. Pears, B. F. McGuinness. London: Routledge, 2001. [Рус. изд.: Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М.: АСТ, 2005a.]

40. Wittgenstein L. Philosophical Investigations / trans. G. E. M. Anscombe. 3rd ed. Oxford: Blackwell, 2001. [Рус. изд.: Витгенштейн Л. Философские исследования. М.: АСТ, 2005b.]

41. Zwart H. Lacan’s Dialectics of Knowledge Production: The Four Discourses // Foundations of Science. 2022. Vol. 27. P. 1041–1064. DOI: 10.1007/s10699-022-09832-6.

42. Библия. Новый Завет. Первое послание апостола Павла к Коринфянам, 1:25–29; 4:10.

43. Дугин А. Г. Ноомахия: войны ума. Три Логоса: Аполлон, Дионис, Кибела. М.: Академический проект, 2014.

44. Кузанский Н. Об учёном незнании // Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1979. С. 47–184.

45. Хайдеггер М. Бытие и время / пер. В. В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997.

46. Чаадаев П. Я. Философические письма // Полное собрание сочинений и избранные письма: в 2 т. Т. 1. М.: Наука, 1991. С. 320–440.