Рейтинг публикаций

«Оборачиваемость», оборотничество современной жизни – в обязательстве непрерывного начала заново, в императиве мобильности, постоянного потребления и одноразового использования, в нестабильности социальных и профессиональных отношений, статусов и идентичности, – знак непрерывного возрождения жизни с неуверенностью, постоянной шаткостью, смятением, тревогой и пустотой. Открытость этого эссе усиливается временным расширением. Здесь не только о живописи (импрессионизме), но и психологии текучей личности.

Из десяти мер мудрости и красоты девять достались Иерушалаиму, остальному миру — одна. (Авот дерабби Натан, А, 41)

Только выяснив, какой метод используется наукой, а какой – философией, мы могли бы понять, есть между наукой и философией разница или ее нет.

...гению удается в деле преобразования среды в теории или на практике создать такое новое, что оно наиболее близко подходит к гармонии мироздания при его постепенном раскрытии, то есть к тому, что в нашей реальности именуется прекрасным.

Впереди у народа дорога, долгая, бесконечная. Моше прошёл лишь малую долю, но без отрезка, отмеренного ему, последующего пути просто бы не было. Он прошёл. Его опыт бесценен. Никто кроме него об этом пути не может по-настоящему рассказать. Лишь его слово вмещает ту память, без которой дальнейший путь невозможен.

Философы любят дураков. Дураки любят философов.

Мне было видение, в котором детвора, наряженная ангелами, сидела в раю, а Бог проецировал фильм на белоснежный экран, который образовывали крылья Серафима, сложенные крест на крест. Возможно, этот мистический опыт и послужил толчком к моей а-типичной ангелологии.

Небытие это только порог существования, и за этим порогом – нет ничего. Даже не порог (порог это метафора), а только слово, обозначающее не существование за порогом бытия. Имя несуществующего. Небытия – нет, есть только отрицание бытия (и все эти макабрические ужасы позднего Средневековья это бытие отрицания бытия). Ведь того, чего нет – нет. И это сложность только для путающегося в словах и понятиях рассудка.

Вспомнил университетскую лекцию из курса сравнительного языкознания. Профессор сообщил нам странный факт: древнерусский язык поразительно похож на древний, изначальный санскрит. И вот на днях читаю у Мамлеева о "невидимом мировоззрении", которое возникло в русском народе давно, возможно, даже в доязыческий период, и которое весьма родственно метафизике индуизма. «По исследованиям, проведенным Гусевой, великим индологом, и по исследованиям этнографа Жариковой обнаружилось, что в двадцатом веке есть места, где люди говорят на протосанскрите, на чистом протосанскрите. Это на севере, под Архангельском. Потом выяснилось также, что протосанскрит на семьдесят процентов совпадает с русским языком...» Далее он предполагает, что проторусские племена пришли в Индию с севера еще в те времена, когда существовала Гиперборея, «о которой писали греки, и о которой написал книгу Ломоносов – "Об истинном происхождении русского"».

…он опирался на греческие источники в своих литературных трудах; и давал советы земледельцам в художественной форме; разные лексика и стиль: сочинения Катона неоднородны, что создаёт ощущение разнообразия. И сила, лучащаяся от бюста века, не может обмануть. Умная сила.

...одной возможности использовать и производить орудия недостаточно для того, чтобы эту возможность реализовать, это необходимое, но недостаточное условие, простое накопление "орудийного опыта" не могло привести к качественному изменению прото-человека, иначе вороны, кормящиеся у макдональдсов, уже пользовались бы вилками и ножами и заседали в парламенте.

Мне потребовалось около 30 лет, чтобы только приблизиться к "внутреннему человеку" или "человеку вечному", как называет его Пруст, единственной целью и единственной пищей которого оказалось живое созерцание природы вещей. Возможно поэтому мне так близки Сократ, Декарт, Пруст, Мамардашвили, "внутренний человек" которых склонен к живому созерцанию. Общение с ними помогает мне читать себя.