Рейтинг публикаций

По мере срастания со здешней жизнью (он говорил себе, что так происходит срастание после перелома), он начал отчетливо сознавать, что попал в сверхстранную, но при этом необычайно устойчивую ситуацию, которая буквально сковала его по рукам и ногам. Он чувствовал себя в Туганово под защитой, но был, пусть временно, в месте заключения.

Читать прозу израильского экспериментатора Дениса Иоффе действительно трудно, Иоффе, кажется, чемпион по невнимательности к нуждам обычного читателя. Тут тебе и пристальное внимание к самовитому слову, и сложная игра с цитатами и отсылками к многочисленным и не очень известным текстам, тут тебе и трактат и сюжетное фикшн одновременно. Как если варить в одной кастрюле кисель, уху и перловую кашу. Нужно знать Иоффе - застенчивый и подробный в жизни, оказывается могучим провокатором и чудовищным карнавальным гадом в своём творчестве.

Дело не в том, что "Запах вишни" отсылает к "Университетской поэме" Владимира Набокова, а в том, что Шульпяков все чаще и чаще отказывается от рифмы. И без того повествовательный (сюжетный) характер его поэзии становится всё более и более повествовательным. Я не знаю, хорошо это или плохо, я знаю только, что Шульпякову необходимо начинать писать прозу. Если воспринимать поэзию как подготовительный этап каждого пишущего человека, нарабатывающего собственный стиль и способность к точности формулировок, можно сказать, что Глеб Шульпяков находится на правильном пути. И что прозаик из него может получиться просто замечательный. Ну, то, что ничуть не худший, чем поэт, это точно.

Она пошла вперёд, немного обогнав Маловечникова, и не видела, что творится у неё за спиной. А там у стоящего на месте Маловечникова шея начала расти, пошла кольцами, словно не шея это была, а ядовитая змея, и голова его нависла над шагающей Алиной. Распахнулась огромная, хищная пасть Маловечникова, словно он хотел прямо сейчас проглотить Алину целиком.

Ну его на хрен – думать вообще! Отказ // мыслетворению – этой страсти – // нас роднит с пейзажем, со сбором касс // с деревьев, с – отчасти – // белками,

Меня преследует один и тот же сон: // Пришел на суд ТРИНАДЦАТЫЙ присяжный, // И перевесил голоса по-свойски он. // Сон… Это сон… Но больно он уж страшный. // Сон прямо в темя мне, // И нервной думы тик: // Он сядет на скамье, // Он вынесет вердикт

Проснулась под вечер // И вышла гулять // В сиреневом небе // Качалась луна...

С каждой деревни здесь можно писать один и тот же портрет. Это известковый изволок, желтые тропы змеятся от причала к подворьям. Прощеленные ветрами, будто клали без раствора, стоят бутовые цоколи изб и клетей. Срубы темные, не обшитые, дубит их на верхотуре непогодью. Окна с геранями, и в метель и в ведро глядят широко за Волгу

Лебедев – идеальный представитель мета-школы, медленный и сосредоточенный кузнечик, живущий за печкой Латинского квартала на Гобеленах. Его проза виртуозна, прозрачна, легка как джазовая импровизация и концентрирована как свежевыжатый сок.

Но Беньямин, конечно, знал, что в 1917 году в России произошло событие, которое претендовало дать альтернативу капитализму как религии,

Визуально Москва Беньямина – одна из самых достоверных; можно без труда составить карту практически всех его маршрутов, пролегающих по центру города, как правило, внутри садового и бульварного кольца.

Нет сюжета у жизни, все разрознено: птица, озеро, небо, зелень – все на белую нитку взгляда