Рейтинг публикаций

Ведь разум не только основное преимущество человека перед живыми существами, но и его основной недостаток. Разум нельзя выпускать на свободу.

Ты – вершина эволюции! Вся живность земная, от микроба до динозавра, за всю историю планеты, – всего лишь биологический фон – для твоего единожды гениального пробуждения, все-состояния имманентного, единственно верного, поверх дискурсивного!.. Ты беспросветно одинок, но в то же время прекрасен в своем одиночестве. Ты – особенный! Ты – сверхособенный! А все вокруг – тебе и в подметки не годятся! Словом, ты – иной, запредельный, вавилонский жрец, гуманоид, гражданин Шамбалы! Другое же дело: куда с этим дальше сунуться?

...однажды, в разгар зимы, когда она охлаждала страсть видом заснеженного парка... ею был услышан голос, доносившийся откуда-то из глубин Вселенной...

Бытует: чем ярче художник, тем меньше в нем человека

На равнине цвели другие цветы. Они не были так пышнотелы, как те, специальные, и когда отцветали, то продолжали стоять худощавыми свидетелями перемены. В их стойкости и сухости была красота мужества. Согласитесь, это разные красоты.

Так белотелые пастозные натурщицы позировали Рубенсу и Ренуару: молочная белизна плоти под сияющей россыпью кудрей. Знай он получше мифологию, поверил бы ее сказкам и решил бы, что вышла к нему нимфа, охранительница священной рощи.

Все распадается и растворяется в этой среде. Это и есть наш мир! То, из чего нам не вырваться и никуда не уйти. Может, не везде так? Но нам однозначно объясняют, что в других местах еще хуже. Только по-другому.

Это сооружение вдруг остро напомнило ему бродячий зверинец, который как-то раз остановился на пустыре неподалёку от его дома, и где его напугал медведь. Напугал не грозным видом и огромными когтями, а облезлой шкурой и страданием в глазах. Тогда, в шесть лет, Павел Семёнович впервые осознал, что смертен.

Ярко-голубые глаза и блестящие слезы. Пощечины матери и рыдания дочери. Подушка и молоток. Позвякивание посуды. Ценная коллекция. Лицо матери. Туфля дочери. Два куска мяса. Наступившая тишина.

Он хотел говорить с ней совсем о другом. О том, что Бога может полюбить по-настоящему только богоборец, что подлинный поэт не пресмыкается перед Пушкиным, а готов вызвать его на вторую, поэтическую дуэль, как достойного соперника, что любовь и дружба требовательны и беспощадны…

Глядя на проносящиеся мимо горящие квадратики окон вечернего города, Готов размышлял о скуке и бесцельности человеческой жизни: «Разве могут понять меня, учителя истории, мчащегося за автобусом, эти люди. В своих жалких квадратных метрах. В этих муравейниках. В тесных, пахнущих луком и картошкой кухнях. Люди, черпающие знания из телевизора и житейскую мудрость – из посиделок со спиртным. Синица в руках или журавль в небе…»