Рейтинг публикаций

На поляне, не предназначенной для посева. // Лежит, вкусившая сизифов плод, утомленная Ева. // А рядом, с тимофеевкой во рту, виртуозный сельский гимнаст // Ходит ходуном, оттопыривая балласт.

Вспоминал конкурс поэзии, на котором я наконец-то прозрел и понял, почему люди ненормативно ругаются. Они ругаются матом по той же самой причине, по которой пишут стихи.

Спустя месяц в комнате Владислава делали генеральную уборку

Зато! зато, читатель, – нет худа без добра – на данный момент основные музыкальные темы, как это и должно быть в пристойной увертюре, уже обозначены, и нам остаётся только их развить, и мы их разовьём, каждую тему разовьём, мало не покажется.

Так в рай хотелось, что в златой пыльце и в синей пыли – не узнала ада.

...я поэт и воин, а вокруг только женщины, неврастеники и ублюдки.

Я не ощущаю то, что вокруг, как реальность

– Троцкий, Троцкий, – бормотал он себе под нос, будто лично был знаком с Троцким, и сейчас вспоминал ушедшие дни, когда они были вместе. Но Троцкий, видимо, разочаровал его, потому что его лицо вдруг приняло жестокое выражение, и он что-то пробормотал про Вечного жида, обреченного на бесконечные странствия и ссылку.

Звали девушку Оля. Вела она себя вызывающе и беспардонно

Авторский замысел становится понятным, если ты добираешься до конца текста. Или, хотя бы, до его середины. Поэтому прочи-тать следует хотя бы половину. Мы растягиваем публикацию романа на три больших куска, поступая против своих правил (обычно я стараюсь вывешивать тексты небольшими порциями) только лишь для того, чтобы замысел Негина проступил во всем своем первозданном великолепии. Это странный роман «из новых», постсорокинских текстов, ма-нифестирующий не только внешнюю (формальную), но и внутреннюю свободу. Однако же, важно почувствовать за этой независимостью и манипуляциями, нешуточную авторскую боль, делающую «Кипарис во дворе» особенно ценным. Роман начина-ет работать там, где в авторском замысле возникают прорехи, когда текст, на какое-то пространство, теряет своё самодовольное лицо. Это это очень искренняя книга, читатель.

На каком-то карнавале в Амстердаме на меня он вышел прямо из узкой улочки с бенгальским факелом в руке, в золотом парике, в набедренной повязке, он, натертый чем-то до преступной белизны, смеялся негритянскими губами, курил джоинт, а за ним перлись ему подобные оборотни, окутанные дымом, с блеском в глазах и пятнами белой краски на одежде, – это был он, ошибки быть не могло.

Эрик не так давно прочитал в одном научном журнале, что после приёма большой дозы ЛСД у человека может совершенно измениться личность. Он сыпанул Боровому в чай весь ЛСД, который он смог у приятеля в тот момент приобрести, вывел уже погружённого в сокровенные глубины собственного «я» Борового на улицу и оставил его в компании молодых чёрных людей, столпившихся на тротуаре вокруг гетто-бластера.