Литературная критика

 

Марина Марьяшина и Павел Тришкин

 

В литературном салоне Андрея Коровина в Булгаковском доме состоялся поэтический вечер двух московских поэтов — Марины Марьяшиной и Павла Тришкина. Вечер назывался «(НЕ)НАСТОЯЩЕЕ Время» — да, именно так: со скобками и капслоком. Как было заявлено в анонсе мероприятия, их непохожие поэтики объединяет тема осмысления жизни «невзрослых взрослых», которые стремятся выстроить неконфликтные отношения с миром. Мероприятие было заявлено как «вечер откровений о том, что болит у каждого, вечер честных историй, зароков и договоров с самими собой, чтобы жить взрослую жизнь и справляться с ней», а стихи в данном случае — это «заговоры, отвлекающие темноту», и возможность объединяющего разговора, обратной связи между людьми и поколениями».

 

 Андрей Коровин и Павел Тришкин

 

Хозяин и ведущий литсалона отметил важную для него деталь: оба поэта «так или иначе имеют отношение к Волошинскому фестивалю»:

— Павел Тришкин, будучи еще молодым начинающим писателем, после приезда в Коктебель так вдохновился, что вырос в большого профессионального деятеля литературы, возглавлял Калужское региональное отделение Союза Российских писателей, издал несколько книг, издавал журнал, и был даже лауреатом «детской» премии имени Марины Цветаевой. Марина Марьяшина — дипломант Волошинского конкурса нынешнего года, совершенно напрасно не доехавшая на фестиваль в Красноярск; поэт, прозаик, критик, главный редактор литературного журнала «Альдебаран», финалист литературной премии «Лицей». Но главное не это, а стихи.

Ведущий пожелал слушателям вынести после вечера хотя бы по одной строчке из стихотворений поэтов, чтобы «вспоминать их долгими грядущими зимними вечерами».

 

***

 

Марина Марьяшина

 

Марьяшина вспомнила, что приходила в Булгаковский дом часто на вечера других поэтов и «всегда мечтала выступить здесь хотя бы однажды». Как говорится, мечты — это не только сладость, но они ещё и сбываются. Без долгих вступлений поэтесса приступила к чтению:

 

 

(Павел Тришкин по ходу вечера сакцентировал, что «чувствует какую-то большую связь Марины с Борисом Рыжим»). 

Марьяшина прочитала блок стихотворений (регулярных и верлибров), ряд которых ранее были опубликованы в разных журналах: «Новый мир», «Юность» (цитирую их начальные строки):

• «Мама надевает сарафан,/ там светло, и нет меня в проекте: / я смотрю сквозь неба целлофан, / думаю ли что-нибудь? Поверьте…»;
• «другие могут говорить а я сплошной молчок / немтырь болящий изнутри зашитый ниткой рот / не тронь меня не тронь меня я скрещенные руки / густое олово слюны застывшая гортань…»;
• «я становлюсь как женщина его / в бордовой кофте выхожу на ветер / в простецкой юбке ботах и трико / что непонятно делаю на свете…»;
• «за отнятую музыку мою, / за ливней шум над городом барачным / об отчима бутылку расколю / за то, что материнский схрон потрачен…»;
• «Здравствуй, грусть! Иосиф, Лиля, Вова и Сергей. / Вот, пишу. Вы громко жили, спорили сильней. / В нашем веке разговоры только про гроши. / Бражники, блудницы, воры — были и прошли…»

 

***

Поэтесса выступала сидя, на что не преминул шутливо указать Тришкин, вставая со стула (вообще весь вечер прошел в полушутливом/полуироническом формате):

— Во-первых, я сидя [читать стихи] не умею. Во-вторых, Марина не говорит, а я говорю.

— Да, сегодня ты у нас отвечаешь за разговоры, — согласилась Марьяшина.

— Марина за культуру, а я за балаган…

По словам Тришкина, он ничего «не делал для того, чтобы этот вечер состоялся, кроме того, что все это время просто жил». И ему приятно, что «ничего не надо было делать, это супер».

— А выбор названия? — спросил Коровин.

— Ну да! Но и название чуть-чуть поменяли, — сначала согласился, а потом уточнил Тришкин: — Там была интересная история, но об этом только в кулуарах или в конце вечера можно рассказать…

По словам поэта, его поэтическая судьба сложилась, действительно начавшись с Волошинского фестиваля. Булгаковский дом «всё время проходил через историю» Тришкина, а Андрей Коровин «как некий мистический культуртрегер всегда появлялся рядом, и что-то происходило в том числе благодаря ему». И то, что Тришкин «дошел наконец-то до выступления здесь, это какое-то закольцовывание истории, поэтому можно бросать литературу».

— Только не уходи! — шуткой на шутку отреагировал Коровин.

— Ну, и хватит! — взмахнул руками и развел их в разные стороны Тришкин: — Я буду дальше читать…

(Почему «дальше», было не очень понятно, ибо поэт еще ничего не успел прочесть — возможно, от волнения).

 

 

Вот первые строфы некоторых прочитанных Тришкиным стихотворений:

• «Стань, говоришь, лампой, и бьетесь, как мотыльки. / Что, если сил у меня на одно касание? / Да, ваши крылья мягки́, поцелуи легки, / Но, вы же знаете сами…»
• «В лесу тепло и ветви обнимают, / И паутина липнет, и дурная / Не знаю, что за птица, но орет, / Как будто бы я должен знать ее…»
• «У рыбы — жабры, рысь — рычит, / Смерть — аксиома. / Наука крепка, / Вера невесома. / Какая холодная / В наших краях весна, но / Не перепутать никак / Зиму с весной…»
• «Когда не было смерти, а были / велосипеды и удочки, / лето (огромное, как твои вопросы), // Чингачгук, капитан Блад, / соседская девочка, / лето (пахнущее как твои волосы)…»

 

***

 

— Сейчас у нас будет вторая часть, — объявил Тришкин: — Мы договорились с Мариной, что немножко развлечём друг друга. Я не знаю, поняла ли она меня в итоге или нет, а идея была такая: мы по очереди читаем по одному стихотворению, при этом каждый из нас придумывает эпиграф к стихотворению другого. Ты так поняла, да?

— Всё правильно, — покивала Марьяшина.

— Поэтому я начинаю с эпиграфа, а Марина читает стихотворение. Потом наоборот.

По словам Тришкина (поэт шутит), «это было сложно» по той причине, что Марьяшина гуманитарий. Поэтесса согласилась, что действительно сначала она запуталась (кажется, она сегодня во всём соглашалась с коллегой по цеху).

Партнер поэтессы по вечеру процитировал строки из стихотворения Сергея Есенина «И журавли, печально пролетая, / Уж не жалеют больше ни о ком». Продолжая, Марьяшина, по её словам, впервые прочла «совсем новое стихотворение»:

 

 

 

Поэтесса продолжила «игру», прочитав две строки из стихотворения Георгия Иванова «Что никто нам не поможет / И не надо помогать» в качестве эпиграфа к стихотворению Тришкина, которое он и огласил:

 

 

Далее продолжалось в том же духе. В одном случае Тришкин «не мог не воспользоваться ситуацией, и в качестве эпиграфа взял кусочек стихотворения Андрея Коровина: “Как жить без твоих эсэмэсок, / когда ты молчишь целый час, / и солнце садится за лесом, / и лучик надежды угас?”»

К эпиграфу Коровина тут же было приложено стихотворение Марьяшиной:

 

***

—  Развлекательный блок завершен, остался свободный блок, — объявила поэтесса.

— Мы очень быстро идем, — согласился поэт.

— Да, нужно, наверное, помедленнее…

— С долгими паузами между строками, — пошутил Коровин.

— У меня много стихов приготовлено, — с доброй улыбкой «пригрозила» Марьяшина.

Оба выступающих, наконец, сели (постфактум заметим, что второй блок своих стихов поэты читали стоя).

Наступила заминка и из зала послышалось:

— Читайте всё, что есть.

— Тогда мы отсюда не уйдем, — широко улыбнулся Тришкин и приступил к читке. Прочитал около десятка стихотворений. К примеру, такое:

 

 

Марьяшина словно вспомнила о том, о чем поэты «не рассказали, то есть почему вечер называется “(НЕ)настоящее время”». По её словам, «концепция была такова: две диаметрально разные поэтики и два человека рассуждают о времени и о взрослении в этом времени»:

 — Этот концепт «ненастоящести» есть и в стихах Павла, и у меня, но преломляется по-разному. Задача придумать название выпала мне, и это было сложно. Вторую часть этой истории, наверное, расскажет Паша, но…

— Первое название вечера было «Обратная связь», — включился Тришкин: — И на первой версии афиши было так: «Поэтический вечер “Обратная связь” Павла Тришкина и Марины Марьяшиной». Мы подумали, что, во-первых, это странно, а, во-вторых, еще и «обратная», что, возможно, даже запрещено. Поэтому нам пришлось придумать другое название.

— И придумано было очень быстро, — добавила Марьяшина.

— Так вышло, что у нас какие-то диаметрально противоположные политики… — продолжил Тришкин.

— Так и есть. Ты, наверное, какой-то более смешной, — дала характеристику то ли стихам, то ли самому поэту поэтесса. 

Гомерический смех в зале.

Тришкин пожал плечами и, широко улыбаясь, вытянул руки вперед:

— Я же говорю, что я за балаган.

— … а у меня всё мрачное, — охарактеризовала свою поэтику Марьяшина.

— Я просто с улыбкой это читаю, а там на самом деле тоже… — Тришкин словно сделал попытку приравнять свою поэтику к поэтике коллеги по цеху, но словесно мысль не закончил.

Поэтесса прочитала пять-шесть своих стихотворений (вот начальная строфа первого из прочитанных в третьем блоке: «В приморском городе с черешнями, / где ветра солон поцелуй, / Мы зажили б с тобой по-прежнему, / неважно, к городу, к селу ль…»), а потом заскромничала:

— Мне кажется, я уже много читаю...

Тришкин категорично заявил, что он «всё-всё» и что своё последнее стихотворение он уже прочитал, поэтому больше читать ничего не станет.

— Ладно, тогда ещё почитаю немножко, но, если устанете, говорите, — обратилась она к залу.

— Вообще-то тут двухчасовые вечера идут, а у вас всего полчаса прошло, — не удержался от реплики автор этого репортажа.

— Мне кажется, утомительно слушать стихи таким сплошным потоком, — высказалась Марьяшина.

Из зала попросили давать к каждому стихотворению «какой-то контекст», потому что упоминаются разные имена и события, и «непонятно, что откуда взялось». Однако тут же (тоже из зала) прозвучал антитезис, что автор ничего не должен объяснять. Моментально вспомнилась знаменитая фраза Зинаиды Гиппиус о том, что «если надо объяснять, то не нужд объяснять».

Но Марьяшина согласилась рассказать «историю» к одному из прочитанных стихотворений:

— Контекст такой. В детстве судьба как-то забросила меня в русско-татарскую деревню. И там была роща, которая считалась святой. Рядом было озеро. И в этом озере утонули две молодые татарские девушки. Их причислили к лику святых, как каких-то мучениц. Это была какая-то очень давняя история, по-моему, начало 18 века. Мы детьми часто залезали в эту рощу. Она была огорожена заборчиком, но мы находили какие-то пролазы, туда заходили и гуляли там. В общем, происходило немножко осквернение святого места. Стихотворение это написалось совсем недавно. Имена татарских девушек и молодого человека пришли сами как некие сущности, которые мне нужны были для того, чтобы это стихотворение состоялось. У теней в стихотворении караул сменяется, тени берегут это место. Если кто-то сюда забредает, то какая-то тень становится провожатой для этого человека, чтобы он благополучно оттуда вышел. Такая мистика. Наверняка история была бы интересна для рассказа… Попробую ещё раз помедленнее стихотворение прочитать. Просто оно совсем недавнее, и я его еще ни разу перед публикой не читала. Леса у меня в стихотворении получились вообще не сибирские (это татарская деревня под Ишимом), а средневолжские. Как-то сами собой связались два топоса. Место с берегом Волги, на котором я не так давно была, почему-то переместилось туда. Логики здесь искать, наверное, не надо.

 

***

Вопрос из зала:

— Поэзия должна воспевать жизнь или смерть?

Ответ Марьяшиной:

— Я не так давно стала задумываться над тем, что весь пласт нашей русской поэзии как бы занимается тем, что уточняет темноту. Мы неминуемо работаем с какими-то подсознательными вещами, с тёмной материей. Если посмотреть на судьбы тех поэтов, которые этим занимались и ушли довольно молодыми, то складывается ощущение, что иногда мы с этой темнотой заигрываемся. Но каких-то новых приемов русской поэзией до конца еще не выработано, чтобы она стала чем-то оборонительным от этой темноты, то есть каким-то оберегом. И я на этих рельсах долгое время стояла и, наверное, в какой-то степени до сих пор стою, потому что это привычно препарировать темноту. Но хочется выйти к другому, чтобы эта материя или антиматерия никак не влияла на жизнь, на судьбу, потому что так или иначе она всё равно влияет. Это такие уже очень экзистенциальные вещи. Я, например, чувствую это дыхание, которое всегда как бы за плечом. Это как Ван Гог говорил в лечебнице своему лечащему врачу, что за его спиной всегда (мол, хотите — верьте; хотите — нет) стоит какой-то злой дух, который его сбивает с пути. Не хотелось бы полностью всегда смотреть в эту бездну. Хотелось бы, чтобы слова стали каким-то оборонительным щитом от неё. То есть это сверхзадача, к которой хочется прийти…

По словам поэтессы, по молодости все «обольщаются темнотой», потому что «не знают других основ». Когда молодые поэты только начинают читать чужие стихи, то видят, «как какой-то человек выражает свою внутреннюю тьму, какие-то свои переживания, какую-то экзистенцию и тёмную материю». Марьяшиной хотелось бы (она повторила это несколько раз) «найти такое слово, которое бы выступило на защиту».

На этом тезисе Тришкин поблагодарил задавшего вопрос за вопрос, ибо, по его словам, вдруг «понял, что такое противоположность поэтик». У Тришкина «всё напротив» (видимо, имел в виду «наоборот»). Он считает, что «настоящее искусство возможно только в условиях созидания». По его словам, «хотя кажется, что мы играемся с темнотой, на самом деле ничего не родится, если мы не заложим в поэтику кусочек экзистенции, кусочек жизни». Поэт «по себе знает», что «иногда ноет в жизни и в стихах», но «всегда старается последнюю пару строчек…» Поэт закончил мысль не словами, а сжатием кулака и его потрясанием (видимо, не нашёл нужных слов или решил, что жест проявит смысл того, что он хотел сказать, лучше).

—  Вот это и есть оборонительный механизм, —  сделала вывод Марьяшина.

 

 

— Мы выживем, всё будет хорошо, —  теперь нашёл слова Тришкин, перестал потрясать кулаком, сложил ладонь в ладонь, потом развел руки в стороны и, наконец, одной рукой подпер подбородок, поставив её локоть на другую (что, впрочем, не помешало ему затем сложить руки ниже груди и… снова продолжить ими жестикулировать): —  Когда я недавно написал целый стишок, где нет позитивного исхода, то подумал: ну, ёлки-палки, добили меня совершенно в этой жизни. Я всё-таки думаю, что искусство — это как раз противоположность. Да, оно играет с тёмными материями, потому что это самая сильная часть нашей жизни. Но всё-таки важно именно противостояние.  Вот наши несчастные поэты умирают молодыми, но… не так много было таких, кто умер молодым. Я мечтаю начать писать прозу, и когда-нибудь в моей жизни это случится. Я хотел бы написать огромный, настоящий большой русский роман, направленный на созидание. Здесь, мне кажется, у нас совсем мало таких примеров реально. Если есть что-то, что нужно делать в нашей русской литературе, надо попробовать такую штуку сделать.

Марьяшина заметила, что сколько времени она с Тришкиным знакома, столько же времени он и хочет начать писать прозу. «Это моя судьба», констатировал поэт, мечтающий стать прозаиком.

 

 

— В общем, созидай. Начинай созидать, — подбодрила будущего прозаика нынешняя поэтесса (или даже дала ему путевку в жизнь).

— Я уже написал первые два предложения.

— Это было еще несколько месяцев назад.

— Не важно.

— А у меня еще есть стихи, — намекнула поэтесса.

 

***

Слушателю из зала показалось, что в стихотворении с упоминанием Фатимы и «еще в одном была интонация Саши Еременко», поэтому он спросил: ему это «показалось или это было сделано сознательно»? По мнению слушателя, «вся поэзия Еременко — один-единый позитивный оберег, никакой тьмы там нет».

Марьяшина ответила, что это случилось «наверное, полусознательно», потому что «так или иначе» она Еременко очень любит и периодически читает. Но, уверяет она, «какой-то скрытой цитаты или отсылки» к Еременко в её стихах не было:

— Уже потом, когда написалось это стихотворение, я сама поняла, что это ведёт туда, к Ерёменко. Но в процессе написания — нет, об этом не было мыслей. Несознательно… — развила мысль Марьяшина и снова шутливо намекнула: — Наверное, никто не хочет просто уже слушать стихи, поэтому задают вопросы.

Вопросы сразу прекратились (как говорится, народ забезмолвствовал), и Марьяшина в тишине смогла продолжить читать третий блок:

 

 

— Опять чернота, да, — прочитав, пояснила поэтесса: — Препарирование темноты. У меня вся подборка из этого собралась, что неудивительно, потому что я пытаюсь уйти в своей поэтике из этого. Может быть, это нечто по молодости, потом наступит мудрость…

— С годами это пройдет, — подбодрил поэтессу коллега по цеху.

Та-там! И в следующем стихотворении опять была темнота: «где темнота и в окнах зажженный свет». Марьяшина, тронув свои уши, обратила внимание аудитории, что стихотворение о мрачной невесте словно гармонирует с её серёжками «с бабой Ягой и с избушкой на курьих ножках»:

— Может быть, я застряла даже в темноте, но выход из этого, наверное, не может быть резким, он должен быть постепенным. Уже вырисовывается что-то новое. Однако я стараюсь не отходить от своей органики. То, что приходит, то и приходит. То, что пишется, то и пишется.

Из зала несколько витиевато высказалась поэтесса Ольга Кручинина. Но в целом мысль её сводилась к тому, что, несмотря на то, что Марьяшина говорит «об исследовании тьмы», её стихи — это, напротив, «поиск выхода» с видимыми «дорожками и тропинками». Разве что неизвестно, в какую из сторон эти дорожки-тропинки ведут.

— Да, мне самой пока неизвестно, — откликнулась Марьяшина: — Это такая моя органика, мои чувства. Это то, что я проживаю. И эти вещи переходят в стихи. Иначе, наверное, и не бывает.

Поэтесса обратила внимание аудитории на свой «более-менее светлое стихотворение»:

 

 

По словам Марьяшиной, «дальше тоже есть светлые стихи», но, прочитав пару светлых, потом снова вернулась к «мраку мрачному», где опять «темнота укладывалась в строчку».

После чего поэтесса торжественно объявила, что не только у Тришкина, но и у неё «стихи закончились».

 

***

 

Уложились в час (а если «вешать в граммах», то прошло чуть меньше часа). Время было раннее, и Коровин в шутку предложил «позвать Антона Васецкого, он весёлые стихи прочитает, или Маша Косовская может прочитать весёлую прозу».

Марьяшина в свою очередь предложила Тришкину прочитать «две строки его романа», но поэт их не вспомнил, поскольку «удалил, так уж вышло».

В зале возникла заявка на чтение конкретного стихотворения Марьяшиной. Не сразу, но оно было ею найдено (нужная бумажная книжка оказалась под рукой): «Отлетает земля в тёмно-синюю пропасть ночную, / винтокрыло врезается тело в сатин или бязь. / — Как живёте вы там, пока я вашу землю врачую, / россияне, товарищи, граждане… слабая связь…»

По словам Ольги Кручининой, «есть такие поэты, особенно современные, которые в разных вариациях пишут один текст всю жизнь», далее прозвучал вопрос, как себя ощущает Марьяшина в своих текстах?

Ответ виновницы торжества:

— Я думала об этом совсем недавно. Есть великолепный поэт Елена Перминова из Ростова, и мы с ней недавно рассуждали на эту тему.  Мне казалось, что я как будто бы перешагнула одну тему и уже из какого-то другого потока начинаю выдавать стихи. А она мне каждый раз говорит: «Прекрати писать одно стихотворение». Сначала мне это даже было как-то обидно. А потом я задумалась… Как себя я ощущаю сейчас, я до конца ещё не поняла. С одной стороны, есть попытка преодолеть один-единственный поток, но, с другой стороны, другой себя у меня нет. Тот мой лирический субъект, который в стихах присутствует — это как раз и есть та волна проживания каких-то событий и состояний. Это те пространства, которые меня уводят. Может быть, они ограничены, но они только мои, и в них я с собой совпадаю, то есть это моя жизненная правда.

По словам Марьяшиной, если она начнет «себя перепахивать, придумывать что-то, писать из каких-то других лирических героев, применять какую-то масочность», то она может это сделать, но это будут уже не её «клубки переживаний, которые преследуют и болят»:

— Я не очень здоровый в этом плане человек. Я всегда в эти клубки погружена. Сложно от этого отойти. Но мне не кажется, что это одно стихотворение. По крайней мере, пространства разные, разная ритмика, разная образность. Я в этом плане стараюсь не останавливаться и вдумываться в то, что я делаю.

Марьяшина спросила, а что думает по этому поводу… нет, не начальник транспортного цеха, а поэтесса Кручинина, раз она этот вопрос задала.  У Кручининой есть «ощущение», в поэзии Марьяшиной «всё то же пространство», которое та  «откапывает с разных сторон». Но одновременно у Кручининой есть ощущение, что Марьяшина «хочет куда-то перешагнуть и достичь другого уровня».

— Хочется! Мне этого хочется! Попытка продолжается, — подтвердила Марьяшина: — Большой вопрос, есть ли вообще такие поэты, которые пишут… которые не пишут всю жизнь одно стихотворение. Это вообще вопрос глобальный, даже литературоведческий. Все мы себя как-то исследуем, и получается такое одно большое стихотворение на разные лады.

В дискуссию включился Тришкин, который «давно не обсуждал вечером с поэтессами свое творчество, а сейчас это понял и расстроился». По словам поэта, раньше он «всегда себе ставил какой-то вызов: надо написать как-то иначе, иначе». И ему думалось, что он «что-то новое изобретает, но потом проходил какой-то отрезок времени» и он осознавал, что «пишет одно и то же». При этом внутренне он всё равно для себя каждый раз находил это новое:

— Внутри лично я вижу разделение этих стихотворений. Но снаружи даже хорошо, когда кажется, что у тебя одно стихотворение. Значит, у тебя есть какой-то свой монолитный поэтический мир, это здорово.  Если это гармонирует с тем, что внутри ты при этом чувствуешь, что обновляешься, тогда это даже творческое счастье.

— Может быть, вообще это свойство голоса… то есть время, когда вырабатывается поэтический голос? — выдвинула гипотезу Марьяшина.

Затем оба виновника торжества, повторившись, сошлись в мысли, что обоим «хотелось бы меняться».

— Мы изучаем наших классиков. Пастернак в начале был одним, а в конце пришел к простоте. Может быть, мы тоже сможем в конце… — высказал суждение Тришкин, не закончив мысль парой-тройкой слов, но она и так была понятна.

— Но это какие-то глобальные периоды, нам пока не видно этого. Нужно время просто… — предположила Марьяшина (поэтесса очень юная, ей о «конце» думать рано).

 

***

 

 

По словам одной из слушательниц, стихов она не пишет, поэтому её вопрос может показаться глупым. В театре, продолжила она, «у режиссёров есть такая традиция: никогда пьесу “Макбет” не называть по имени “Макбет”, потому что это проклятый текст»:

— У вас есть какой-то образец текста, который либо вас выводит всю жизнь, либо вас сравнивают с ним, либо говорят, что вы с ним очень похожи? На мой личный взгляд, сравнивать кого-то с кем-то иногда всегда чуть-чуть унизительно… У вас есть какой-то кусок текста, к которому вы либо стремитесь, либо говорите, что «туда никогда», потому что это вас добьет? Либо вам кто-то говорит, что «сюда никогда не ходи»?

— Когда я только начинала писать стихи (это была еще формирующаяся поэтика), то неминуемо происходило какое-то подражание, в основном, поэтам Серебряного века. Но я быстро это переросла... — начала отвечать Марьяшина.

— Вы сами себе ответили, что туда не пойдете?

— В подражание?

— Да.

— В подражание, конечно, нет, потому что тогда ты проживаешь чужую жизнь, а хочется что-то свое в стихи выдохнуть и прожить свою поэтическую жизнь и сложить свою судьбу. Но есть то, куда стараюсь не смотреть. Вот совсем недавно в проекте «Уйти. Остаться. Жить» вышла книга стихов молодого поэта Алексея Ильичева, ушедшего в 1995 году. В 25 лет молодой человек, купаясь в речке, утонул. И такое ощущение, что в его стихах совершенно не было никакого очарования юности, не было какой-то взрывной эмоции, не было метафорической шелухи. У него абсолютно строгие, очень простые стихи, которые без отрыва смотрят туда, в этот мрак, как будто бы даже завораживаются бездной на краю. Меня поразила эта книга: когда я её прочла, у меня как раз появились мысли о том, что нужно всё-таки создавать некие словесные обереги от этого, потому что это как отрицательный аутотренинг, который влияет на судьбу и поэтику человека, занимающегося поэзией. С этим нельзя играться и нельзя туда смотреть так завороженно, иначе бездна посмотрит на тебя, — завершила Марьяшина свою мысль.

— А я стараюсь быть наглым, поэтому говорю, что нельзя говорить «нельзя», — включился Тришкин: — Но есть темы, которых не хочется касаться, потому что это больно. Ты же пытаешься искренним быть, а где больно, там очень сложно написать что-то оригинальное. Ты исстрадаешься весь, а выдашь какую-то банальную сентенцию, поэтому я стараюсь туда не лезть. В целом, я считаю, не должно быть никаких ограничений. Они, конечно, есть, но их не должно быть.

— Ты недавно мне прислал подборку, которая еще не опубликована, но скоро выйдет в печати, — обратилась Марьяшина напрямую к Тришкину: — И я впервые взглянула на твою поэтику монолитно. Она овеществляется, а через бытовые детали сквозит везде. Ты говоришь, что стараешься «туда» не смотреть, но там же, в общем-то, сплошная... Мне кажется, что ты лукавишь.

Слушатель из зала вспомнил пожелание ведущего вечера, прозвучавшее в самом начале (вынести после вечера хотя бы по одной строчке из стихотворений поэтов), и напомнил строки:

• о кошке, разбившей банку (у Тришкина),
• о пространствах, на которые распадаются слова (у Марьяшиной).

— Это отличные строки. Сейчас пойду домой и буду про себя их повторять, спасибо большое, — заявил слушатель.

Все стали друг друга благодарить.

— Вечер заканчивается раньше девяти вечера, это что-то невероятное, — печально огласил ведущий.